|
Бандеровцы, как и подобает настоящим бандитам, ввели в практику метить
трезубцем двери домов, в которых проживают их идейные противники,
после чего через некоторое время в одну из ближайших ночей этих людей
убивали. Я дважды соскабливала со своей двери эту метку смерти...
Ряд последних инициатив президента Украины Виктора Ющенко чётко и наглядно обнажил очередную линию раскола населения страны – в этот раз вокруг вопроса деятельности ОУН-УПА. В частности, речь идёт о желании главы украинского государства открыть музей советской оккупации на Украине и его планах по организации всеукраинского празднования 100-летия со дня рождения главы УПА Романа Шухевича (Чупринки). Лучшим ответом подобным инициативам может служить память ещё живых коммунистов, которым довелось в период Великой Отечественной войны и после неё жить и трудиться на Западной Украине. Своими воспоминаниями с корреспондентом КПУ-инфо делится Мария Кравченко - рядовой коммунист Крымского рескома КПУ с 62-летним стажем.
Мы были направлены на Западную Украину после демобилизации в 1946 году – я, участник войны, Кравченко Мария Павловна и муж, с которым я познакомилась на фронте. Муж был демобилизован в марте, а в апреле он уже получил назначение в Западную Украину, в бывшую Дрогобычскую (сейчас Львовскую) область. Муж был направлен как специалист народного образования, преподаватель. Почему? Потому, что в 1940 году он закончил Харьковский планово-экономический институт. И в то время, когда к нам была присоединена Западная Украина, он как выпускник был направлен туда министерством просвещения.
В мае 1946 года мы уже прибыли на место. Ему, как специалисту, партийное и административное руководство предоставили квартиру. В то время у нас, кроме шинелей и сапог больше ничего не было. Когда мы туда прибыли я, к счастью или несчастью, уже была на третьем месяце беременности. Почему я так говорю? На седьмом месяце из-за вояк ОУН-УПА я потеряла ребенка. Вот как это было…
В самом Самборе, а это районный городок в 80 километрах от Львова, снабжения не было. Кстати, городок этот мы и сочувствующее нам население называло «гнездом бандеровцев». Тогда еще была карточная система. Периодически мы вынуждены были ездить за продуктами в Дрогобыч. Для этого собирались группами и отправлялись в путь. Однажды, уже возвращаясь из Дрогобыча, наш поезд попал под обстрел бандеровцев. Изрешечены были все вагоны поезда. В себя я пришла уже в больнице, куда доставили меня, а также подобранных на месте обстрела раненых. Ребенка я потеряла из-за потрясения. Конечно, бандеровцы хорошо знали, что в поезде ехало мирное население. Это был рабочий пригородный поезд, которым пользовалась вся приезжая интеллигенция….
Если говорить в целом о времени, то я бы хотела отметить, что мне не было так страшно даже на фронте во время войны, как было страшно жить в послевоенные годы на Западной Украине. Муж был членом горкома партии. Мы и все другие семьи, прибывшие на работу в этот регион, были на прицеле. Если день прожили, уже считали счастьем. Никогда не знали, что будет с нами в ближайшую ночь. Однажды моего мужа пригласили в представительство правоохранительных органов, где было задержано трое человек, у которых изъяли план нашей квартиры и, конкретно, спальни с расположением окон и кроватей. Нас предупредили, что готовится убийство моего мужа. На тот момент нам могли помочь только советом передвинуть кровати в другом расположении, а со временем дали другую квартиру, поближе к работе.
Чем я в то время занималась? Работала лаборантом в техникуме. Я была молодым коммунистом. Часто привлекалась на различные общественные работы. В отличие от военного времени, это время для нас было тяжелее, так как мы никогда не знали, где нас ждала смерть. Проводив мужа на работу, я совершенно не имела уверенности в том, что он в этот день вернется домой живым. В таком состоянии жили все, кого в тот период направляли на работу в Западную Украину. А здесь было очень много молодых специалистов сельского хозяйства, педагогов, медиков из восточных областей Украины. Но ничего другого, кроме слова «москали» мы в свой адрес не слышали. Мало кто из местного населения нам сочувствовал. А те, кто внутренне разделяли наше состояние, внешне никогда этого не показывали. Большая часть населения, конечно, поддерживала все эти бандитские действия ОУН-УПА. В каких бы добрых отношениях мы ни были с местными семьями, вопросы противостояния не обсуждались. Внутренне они всегда были солидарны с бандеровцами или, в лучшем случае, молчали.
Во время войны я была санинструктором. Местное население, зная это, часто обращалось ко мне за медицинской помощью. Однажды, под новый 1947 год, был трехчасовой бой в одном из частных домов, где была явочная квартира бандеровцев. В эту ночь с новогодним поздравлением пришел к ним гонец от самого Бандеры. В этой квартире у них были даже пулеметы. В том бою было ранено 4 работника правоохранительных органов, и мне пришлось оказывала им медицинскую помощь.
На втором этаже нашего дома жила семья врачей. Женщину звали Надеждой Николаевной. В одну из ночей ее расстреляли на глазах 12-летней дочери 2-летнего сына. Так они поступили, несмотря на то, что до этого расстрела ее несколько раз увозили в лес, где в схронах заставляли оказывать медицинскую помощь бандеровцам. Помню еще Петухова, начальника милиции. Он стоял у себя на балконе, когда бандиты его расстреляли в упор. В нашем доме жили руководители местных органов, которые после своего назначения успевали проработать от силы неделю. Потом стали практиковать назначения на ответственные должности людей из местного населения. Из них мне на всю жизнь запомнился товарищ Кульчинский. Мы часто и по-доброму общались. Так вот он всего месяц успел проработать в должности председателя горисполкома. Его расстреляли прямо на пороге дома, когда он подъехал на своей машине. Помню еще Григория Ивановича Червонного, нашего домоуправа. Он также был из местных. Но однажды ночью пришли бандеровцы и убили его.
Бандеровцы, как и подобает настоящим бандитам, ввели в практику метить трезубцем двери домов, в которых проживают их идейные противники, после чего через некоторое время в одну из ближайших ночей этих людей убивали. Я дважды соскабливала со своей двери эту метку смерти. Да, трезуб, который в настоящее время Украина утвердила основным знаком государственной символики, в то время являлся своеобразной меткой смерти. Представляете, каково сейчас людям, знающим эти факты, потерявшим от рук тех бандитов близких, получать сейчас паспорта с трезубцем? Когда мне в милиции вручали этот паспорт, я глянула на его обложку с трезубцем, и мне прямо в милиции стало плохо.
В 1946-47 годах был голод. А уже с 1947 на 1948 год в Западной Украине урожай был хороший. Однако ничего из убранного урожая на ночь нельзя было оставлять в селах. Все у людей отбиралось или сжигалось этими бандитами. Был такой момент, когда нас посылали на заготовку, как это тогда называлось. На самом деле мы занимались не заготовкой, а просто приезжали в села, устанавливали, где собран урожай и организовывали его немедленный вывоз прямо в город. А так как зернохранилищ тогда не было, то в центре города оцеплялась часть асфальтированной улицы, и все ссыпалось прямо на проезжую часть. Со временем все распределялось и развозилось по местам назначения в области.
Жили мы там в самое тяжелое время – до 1952 года, но я смогла родить двух детей. К счастью, младший сын сегодня жив, здоров и работает. А старшего сына мы потеряли, когда он был уже морским офицером. Кстати, приехавшим с востока рожать детей в Западной Украине в то время в роддомах было опасно. Нашим детям могли и прививки не те сделать, и многим другим навредить. Рожали дома, приглашая к себе врача.
Поколение, прошедшее через все это, не может сейчас без боли слышать сообщения об открытии неких музеев советской оккупации. Неужели я – оккупант? После всего, что мы сделали там для местного населения!?
|
Горячие новости на сайте
